Низкая срачабельность

      Памятка моим детям

       Кто я такой? Мы очень мало рассказываем своим детям о себе, как росли, что было интересное, чего не хватало. В итоге дети имеют общее представление о своих родителях, а ведь много было интересного, кажется, мелкого, частного, а из этих частностей складывается жизнь.
      Так, кто я такой? Родился я 27 декабря 1927 года в Манчжурии, в провинции Хун-Чун, в деревне Надигоу, в семье батрака.  В семье нас было 4 детей, старшая сестра с 1907 года рождения, брат с 1911 года, вторая сестра с 1920 года и я (последок). Мама звала меня «четвертый» (мое настоящее имя Хван Бен Мук).  
     Жизнь в корейской деревне почти не помню, был маленький еще.
     Помню, однажды убежали всей деревней в лес (в 1933 г. Япония захватила Манчжурию). Лес был замечательный, рос дикий виноград, текла речка. На поляне вялились на солнце полоски из тыквы, на сладкие полоски садились пчелы, мы, дети, ловили пчел и отдавали старику, а он на них ловил рыбу. В лесу на деревьях были серые мешки – осиные гнезда. Вот такое впечатление осталось у меня от жизни в лесу.
     Весной 1933 пришлось опять бежать от японцев. Весь люд со всем скарбом, с детьми бежали к границе с Советским Союзом. Мама несла меня на спине (кореянки носят детей на спине). Этот момент не помню. По рассказам взрослых, толпа беженцев остановилась у границы, границу не переходили (очевидно, шло согласование на «верхах», что делать с беженцами). Наконец, очевидно, разрешили перейти границу. Солдаты или пограничники, не знаю, почему-то, были в шлемах-буденовках. Их называли ГПУ. По рассказам взрослых, они что-то кричали, махали руками, но никто не понимал по-русски, тогда солдаты просто стали перебрасывать, перетаскивать наши вещи через границу. Тогда вся толпа, наконец-то, поняла и хлынула на другую сторону.
     Так наша семья: папа, мама, старшая сестра с двумя сыновьями 1920 и 1927 года рождения, вторая сестра и я – стали беженцами. А брата с нами во время бегства не было, потому что он ходил в партизанах, и мы потеряли его. Вот так мы стали беженцами.
     Смутно помню, плыли на пароходе, в трюме, а потом долго ехали в теплушке. И тут в поезде нашлись руководители какие-то и переводчики. По словам взрослых, руководители вели себя очень плохо – обделяли всех, больше думали о себе. Это, наверное, обычное явление. Об этой дороге никаких воспоминаний нет, только смутно помню, на остановке бегали куда-то за кипятком.
      Весной 1933 г. нас привезли в город Черногорск, в Красноярском крае – это в 18 км от города Абакан. Надо отдать должное властям, или как их назвать, потому что всех обеспечили жильем (комнатой в бараке, но ведь все жили в бараках), всех обеспечили питанием – карточками (это в голодные годы), кто мог работать получил работу. Так жизнь начала входить в новую колею.
      Весной умер отец. Я его плохо помню, единственное, что осталось в памяти, - это как он читал книгу на корейском языке. Отец сидел на корточках и читал вслух, обязательно нараспев, не знаю, или так принято было, или что другое.
      Очень четко помню, как впервые в столовой дали борщ, и я со страхом смотрел – как можно есть эту отраву.
      Или вот еще курьез. Кореянки приобретали посуду для еды и больше всего выбирали ночные горшки, вместительные и с удобной ручкой.
      Или вот еще. Старик, впервые видевший паровоз, показывал, как ходит механизм, двигал палец в кулаке другой руки, спрашивал: «что такое?», все смеялись.
      Все это смешно и грустно. Люди вырваны из привычной обстановки, из привычного уклада жизни, многое вообще не понятно. Все ново, ново! Право, смех сквозь слезы!..
       Ну, а мы, дети, босоногие, чумазые, оборванные, бегали по улице, играли, смеялись – весело проводили время. А русские дети, да и взрослые, смеялись над нами, издевались, смотрели косо, с пренебрежением. И первое, чему я научился, это, кажется, ругаться, драться, всегда отвечать обидчику.  
      Потом, конечно, все вошло в норму. Вместе ходили за город, в степь. Бывало, соберемся утром часов в пять на завалинке, кто-нибудь крикнет: «Айда в горы», и вся толпа человек 10-15 шли за город, целый день бегали по степи, копали саранки, хлебники, солодку – в общем, жили на подножном корму. А вечером возвращались в город, по пути заходили в магазин. Одна группа шла к хлебному прилавку (раньше хлеб резали и взвешивали на весах), таскала хлеб за пазуху, другая группа приподнимала стекла витрин и таскала колбасу или что-нибудь еще. А потом садились где-нибудь за углом и обедали, было очень весело! А дома попадало: «где ты бегаешь целый день голодный». Вот такая была жизнь босоногих.
       А теперь опишу немного жизнь в интернате. Я какое-то время жил там, потому что наша семья была  очень бедная, и меня взяли в интернат.
       Вот один из эпизодов. Кому-нибудь из ребят захотелось ночью по-маленькому, а выходить на улицу (туалет на улице) в сибирские морозы не охота. Так он кому-нибудь младшему делал в постель, а утром сам его колотил «за провинность».
       Или еще. Ночью спящему вставляли в ноздрю воронку из бумаги, в воронку бросали горящую вату. Конечно, реакция понятна – вскакивал как сумасшедший, а всем остальным смешно.
       Или вот еще пример. Взрослые выбивали в кассе магазина чек на небольшую сумму, потом подделывали его на другую заранее рассчитанную сумму и отправляли меньших за продуктами. За это одаривали пряником или еще чем-нибудь. Таких фокусов было очень много. То, что написано у Макаренко в «Педагогической поэме» слабо, в жизни было гораздо круче.
       Все это происходило в 1935-36 гг. Мне, правда, не доставалось, потому что моя старшая сестра работала в интернате уборщицей – все-таки защита.
       Ну, а драки были, особенно драки между интернатскими и городскими ребятами. Не дай бог городскому обидеть интернатского, так все вставали на защиту. Даже в школе интернатских «уважали». Не знаю, почему городские  так не любили нас.
       Теперь о том, как я стал Федей. В детстве ребята звали меня Петей, а потом Мишей. Однажды я увидел кинофильм «Федька». Содержание не помню, помню только, что фильм был про мальчишку–пулеметчика Федьку. И вот после этого я всем сказал, что теперь меня зовут «Федька». Так и привыкли и родные и окружающие, что меня зовут Федя, и по паспорту я Федор. Так я сам себе дал имя. Чудно! Было это в 1935 году.

Федя Хван с мамой